Не давал интервью, не выступал на публике, не говорил о политике, а просто писал — и стал классиком. Пять пунктов об Иване Пташникове
23 октября 2026 в 1792731600
Франак Дубковский / «Зеркало»
Многие привыкли смотреть на классиков беларусской литературы через призму школьной программы. А она, к сожалению, обычно ограничивается общими фразами о «таланте» и «знаменитых произведениях» и краткими сведениями из биографий. Без большой заинтересованности понять, почему именно этих людей считают знаковыми фигурами для нашей культуры, сложно. «Зеркало» исправляет это в проекте «Внеклассное чтение». В нем мы по пунктам объясняем, почему тот или иной писатель достоин вашего внимания, и доказываем, что беларусское можно любить не только за то, что оно свое, а еще и за то, что это действительно круто. Герой этого текста - Иван Пташников.
Раньше мы рассказывали о Владимире Короткевиче и Иване Мележе, Максиме Богдановиче и Василе Быкове, Янке Купале и Якубе Коласе, Максиме Горецком и Кузьме Чорном, Максиме Танке и Михасе Стрельцове, Янке Брыле и Алесе Рязанове, Янке Мавре и Рыгоре Бородулине, Змитроке Бядуле и Владимире Дубовке, Пимене Панченко и Вячеславе Адамчике.
1. Получил признание без легенды о самом себе
Биографию Ивана Пташникова можно разделить на два неравных этапа. Первый - детство и юность - был полон испытаний.
«Я тройчы сталічны чалавек. Нарадзіўся [у 1932 годзе] ў Плешчаніцах (точнее, в деревне Задроздье бывшего Плещеницкого района. - Прим. ред.), вучыўся ў Лагойску, жыву ў Мінску; а так як у Беларусі тры сталіцы: Мінск, Лагойск і Плешчаніцы, то…», - цитировал его рассказ писатель Андрей Федоренко. Забегая вперед, скажем, что именно Логойщина стала местом действия всех его произведений. Как отмечал исследователь Серафим Андреюк, Пташников писал их, основываясь на личном жизненном опыте.
До нападения немцев Иван успел окончить три класса начальной школы. Во время оккупации и блокады партизанских отрядов вместе с семьей прятался от карателей по лесам и болотам, где пережил голод и холод. Однажды рассказывал, что пил воду, выжатую из болотного мха, и это была «самая смачная ў свеце вада, халодная і кісленькая, з чорнымі макаўкамі». Поэт Нил Гилевич рассказывал, что Пташников «амаль усё жыццё з адной ныркай» - видимо, это последствия тех испытаний.
После войны будущий писатель босиком по морозу, вместе со смертельно больным туберкулезом отцом, шел в Плещеницы, чтобы продолжить образование в местной школе. Как раз в те времена его и родственников при восстановлении документов записали под известной нам фамилией (по рождению он был Иван Пташник). В 1951-м, окончив школу, юноша поехал поступать в Театрально-художественный институт (теперь Академия искусств) на актера. Успешно прошел все экзамены - но под конец получил двойку по русскому языку.
«А мяне пачалі ўгаворваць застацца, угаворваў, помню, сакратар прыёмнай камісіі: і стыпендыю дадзім, і інтэрнат… <…>. Можа, я і астаўся б, але… У дні нашых прыёмных экзаменаў на сцэне опернага тэатра ішлі гастролі Ленінградскага драматычнага тэатра <…>. Я, родам з вясковай вуліцы, з лесу, з поля, трапіў першы раз за кулісы на сцэну. Першы раз… І мне па вачах і па душы сцебанула дэкарацыя - сухім голлем і сухім, пафарбаваным у зялёнае лісцем… Свет здаўся шэрым і вузкім. <…> у мяне на душы стала ціха… Я вярнуўся дамоў. Так што дзякуючы сухой дэкарацыі на сцэне я не стаў акцёрам…»
Фрагмент эскизов «Што застанецца ў памяці»
После неудачи Иван вернулся домой и пошел работать в редакцию местной газеты и учителем в школу. А в следующем году поступил на отделение журналистики филфака БГУ - и это стало началом совсем иного этапа. Окончив университет в 1957-м, Пташников всю дальнейшую жизнь работал редактором: художественной литературы в Госиздательстве БССР (1957−1958), отдела прозы журнала «Маладосць» (1958−1962) и отдела прозы журнала «Полымя» (1962−1995).
Никаких руководящих должностей Пташников не занимал. Не славил ни коммунистическую партию, ни, позже, Александра Лукашенко, но не выступал и против них - просто никак не демонстрировал свою общественную позицию. Всего раз писатель был за границей - да и то в соседнем Белостоке, на две недели. Из «публичных» увлечений у него был только театр - и то, пожалуй, по старой памяти.
«Не любіў кампаній і чарак. Абыякавы быў да спорту. <…> Чым ён цікавіўся, акрамя літаратуры і прыроды? Наколькі памятаю, ён не быў ні рыбаком, ні грыбовікам, ні паляўнічым; праўда, яго неаднойчы бачылі на чыгуначным вакзале ў дажджавіку і з заплечнікам, але, хутчэй за ўсё, ён проста ездзіў пабыць сам-насам з любімай прыродай», - писал Андрей Федоренко.
Пташников не хотел контактировать с читателями и даже не пришел на вечер по случаю собственного 70-летия. Его первая и, возможно, последняя такая встреча состоялась в 2000-е. Он нигде не выступал и всю жизнь избегал интервью, отказался поговорить даже по случаю собственного 75-летия. Известно только о двух его беседах с журналистами: одна имела место в советские времена, вторая - в 2009-м.
«Усё часцей ад яго можна было пачуць, што ён не заўважыў, як прайшло жыццё, што з-за вечнай вясковай асцярожнасці, сціпласці ён так мала ад яго ўзяў. "Эх, каб можна было вярнуць… Хоць бы даў сабе волю, хоць бы піў, курыў, нават распуснічаў бы… А так - ну проста няма чаго ўспомніць!"» - передавал его слова Андрей Федоренко. Он же сформулировал и причину, почему Пташникова слабо знала массовая аудитория: «Вакол яго імені не было легенды. <…> Ён не быў "прарокам", "апосталам нацыі" (а ў нас ад пісьменніка патрабуюць чамусьці толькі гэтага); тое, што ён самародак, непераўзыдзены мастак, ужо мала каго цікавіла».
Действительно, биография Пташникова была очень спокойной и ровной, он не был участником ни особых событий, ни скандалов, не имел ни выдающихся поступков, ни обличительных дневников, ни утраченных произведений, ни даже рокового алкоголизма, в отличие от некоторых коллег. Пташников - пожалуй, единственный среди героев нашего проекта - был просто писателем, который тихо писал свои произведения и редактировал чужие. Но эта чрезмерная скромность не помешала ему стать классиком беларусской литературы.
2. Лучше всех описал беларусскую природу
«Здаецца, не чытаеш, а бачыш малюнак - так ён мог перадаць прыроду. Часам гэтым сваім умельствам Драздоў злоўжываў, і прырода паглынала чалавека, як вялікі лес. Яна падавалася буйным планам, першародная ў сваім харастве, а чалавек раствараўся ў ёй, станавіўся мізэрны, маленькі, як мурашка», - так писатель Владимир Домашевич в романе «Камень з гары» описал литератора Дроздова. По словам Андрея Федоренко, этот образ тот списал с Пташникова. «Ягонае ўслухоўванне ў прыроду ў апавяданнях з першай кніжкі было амаль што самамэтай, вучнёўствам», - соглашался исследователь Тихон Чернякевич. Знания Пташникова в этой сфере были действительно энциклопедические, поэтому он легко замечал неточности у литераторов.
«Я б яшчэ дадаў: прырода ў яго творах часта не толькі паглынае герояў, а ўвогуле як бы існуе асобна ад іх. Такое адчуванне, што яму зусім не важна, чыімі вачыма яе апісваць: партызана ці паліцая, падпяразанага пілою леспрамгасаўца, вясковага шафёра ў мазутнай фуфайцы, капітана энкавэдэ Дувалава ці мінскага летуценнага паэта», - писал Федоренко.
Он критиковал старшего коллегу за то, что Пташников не всегда поспевал за своими героями: «Яны як бы ідуць сваёй дарогай, а аўтар - сваёй: то збоку, то ззаду, увесь час затрымліваючыся, каб апісаць яшчэ іншымі фарбамі пейзаж, кветку або птушку. У яго занадта роўны, запаволены і ад таго крыху аднастайны стыль, які ўмоўна можна назваць "рэтраспектыўным" - гэта калі героі знаходзяцца ў цяперашнім часе, а падзеі адбываюцца ў мінулым (адзін з любімых яго прыёмаў, напрыклад, такі: "Падае снег. Падаў ён і тады, калі…")». Именно поэтому, по мнению Федоренко, большие романы и длинные повести Пташникова читать нелегко, ведь они «здольныя стаміць нават самага цярплівага чытача, асабліва сучаснага». Зато там, где герои и природа по счастливой случайности совпадают, получаются чудеса. Одним из них Федоренко справедливо называет повесть «Лонва». Ее герой - таксатор (специалист, который оценивает лес), поэтому «любыя адступленні на гэтую тэму натуральныя і дарэчныя».
«Восень на Мсціжаўшчыне пачынаецца ў жніўні. Пачынаецца ў такія ціхія цёплыя яшчэ вечары захадам сонца, калі на разасланы ўдзень на лагу ля дарогі лён ападае халодная, што вада са студні, раса; калі яшчэ на старым сіўцы на сцежцы гудуць познія пчолы, цяжкія, калматыя, а за плечы крадзецца холад - пастой доўга на дарозе, далёка ад вуглоў; калі яшчэ лётаюць над зямлёй чорныя жукі, гудуць, што вясной, а ў лагчыны спаўзаецца халодны туман, баючыся яшчэ, асцярожна, крадзецца ля самай зямлі, і здаецца тады, што ён хоча ахутаць, схаваць ад людскіх вачэй першыя асеннія ночы…»
Фрагмент повести «Лонва»
«Пташнікаў пісаў з неймаверным адчуваннем адценняў вясковага свету, як у навакольнай прыродзе, так і ў псіхалогіі герояў. Было ў гэтым пісьменніцкім адчуванні нешта глыбіннае, нешта настолькі праўдзівае і непадробнае, што яно перасягала часавыя і прасторавыя - відаць, і культурныя таксама - межы», - вспоминал свои впечатления об этой повести переводчик Ян Максимюк. Он вырос в Польше, но воспринял это произведение как историю о себе и своем мире. «Ягоныя кніжкі дыхаюць нечым сапраўды аўтэнтычным і спракаветным, нечым, калі можна так сказаць, архетыпічным», - добавлял Максимюк, ставя Пташникова вровень с самыми значительными западноевропейскими прозаиками ХХ века.
Знание мира природы позволило Пташникову оперативно откликнуться на Чернобыль. Да так, что его рассказ «Львы» (1987) называют одним из лучших произведений на эту тему. Главный герой - собака Джуки, хозяева которой сбегают от радиации, а она остается в зоне отселения, становится объектом охоты и жертвой той трагедии.
«Джукі блажыла. Яму выварочвала нутро і язык, - язык рабіўся доўгі, выцягваўся з рота, чырванеў, як агонь, слаўся на траву і на жоўтыя ў цвеце кунатыя адуванчыкі, і з яго цякла зялёная сліна - пенай. Калі блага адпускала, яго адразу хапаў кашаль - сухі, дзяркаты, глыбокі, ад яго падцінала духі, спірала ў вузкіх, маладых яшчэ сабачых грудзях - Джукі не было яшчэ і двух гадоў, - і ён тады задыхаўся ад сухой гарачкі, якая паліла ў горле і востра пахла растаптаным палыном і ёдам».
Фрагмент рассказа «Львы»
3. Пропустил через свои руки значительную часть отечественной прозы
Изрядную часть жизни, с 1962 по 1995 год, Пташников был редактором отдела прозы в журнале «Полымя». Среди классиков такая трудовая стабильность встречалась редко: авторы меняли редакции, шли на повышение или на вольные хлеба (в СССР члены творческих союзов имели право не быть трудоустроенными и заниматься только творчеством, в «тунеядцы», как других безработных, их не записывали). Десятилетиями на одной должности из писателей находились разве что начальники - например, Якуб Колас как вице-президент Академии наук (1929−1956) или Максим Танк как председатель правления Союза писателей Беларуси (1967−1990). Пример Пташникова был уникальным. Менялись главные редакторы (он успел поработать с четырьмя), менялись коллеги, эпохи - а он оставался все тем же обычным редактором отдела. Не претендуя на большее, но держа свое.
В тогдашней литературной иерархии «Полымя» было главным отечественным литературным журналом («Маладосць» больше ориентировалась на начинающих писателей). Поэтому Пташников, несмотря на, казалось бы, скромную должность, играл в литературном процессе одну из ключевых ролей, ведь именно от него - на первом этапе, до того как повесть, рассказ или роман доберутся до главного редактора, - зависело, принимать их или нет.
Слова из песни не выкинешь - не все были этим довольны. Василь Быков оценивал работу Пташникова (да и не только его) резко отрицательно. Редакторов он называл «літаратурнымі паліцаямі», обвиняя их в том, что они «выкручвалі рукі ўсім іншым, хто не трапляў у іх кіраўнічае, як бы пастаўленае над літаратурай кола». О Пташникове он писал, что тот «адмаўляў, рэзаў і перайначваў» произведения. «Дзіўна, што тое амаль не адбівалася на якасці яго ўласных твораў, якія выходзілі з-пад ягонага пяра зусім неблагія. Але, як часта здараецца, да ўласнага былі іншыя, адмысловыя патрабаванні», - иронизировал Быков.
В своей категоричности он был не слишком справедлив: сам Пташников вспоминал, что и его собственные произведения и критиковались, и переделывались. К тому же сам Быков в другом фрагменте своих мемуаров признавал, что полымянский редактор хвалил его «Знак бяды» и никак не мешал его публикации.
Но главное, что имеются совсем другие оценки работы Пташникова. «Пакуль ён быў рэдактарам аддзела прозы ў часопісе "Полымя", а рэдактарам паэзіі - Анатоль Вялюгін, графаманам дарога туды была закрытая. Хіба што кан'юнктурныя рэчы "пра Ільіча" ды "пра Вялікі Кастрычнік" праходзілі. Тут Пташнікаў рад-няволя мусіў падняць рукі ўгору», - рассказывал исследователь Анатоль Сидоревич. Он, кстати, тоже - как и Быков - попал под колеса советской карательной машины: после осуждения советского вторжения в Чехословакию в 1968-м его принудительно лечили от «шизофрении», которой у него не было.
Вдобавок Пташников помогал молодым авторам. Например, советовал «неофитам», которые несли в «Полымя» свои первые произведения, начинать с описательной техники: «Сядаць у лесе ці ў лузе ці папросту на траву ля дому і апісваць тое, што бачыш, - як мага больш падрабязна й дакладна фіксаваць найменшыя зрухі быцця».
«З пэўнымі засцярогамі, вядома, але можна гаварыць, што падобнай тэхнікай карыстаўся і сам Пташнікаў, калі пачынаў», - отмечал Тихон Чернякевич.
О помощи со стороны редактора, в том числе во время их совместной работы в «Полымі» («Пакуль я тут, карыстайся момантам. Перадам, што змагу, павучу»), вспоминал и Андрей Федоренко.
«Уяўляй, што перад табой самы блізкі чалавек, паміж вамі пачатая пляшка гарэлкі, і ты яму простымі словамі, ціха, няспешна, натуральна расказваеш. Можна нават прагаворваць услых. Сам здзівішся, колькі лішняга слоўнага шалупіння адляціць», - передавал он разговор с классиком о том, как писать рассказы.
Необходимость тратить все свое рабочее время на чтение и редактирование чужих произведений косвенно повлияла на то, что сам Пташников написал меньше, чем, пожалуй, мог бы. «Ён не такі пладавіты, як дзясяткі іншых аўтараў», - признавал Анатоль Сидоревич. Впрочем, собрание сочинений Пташникова насчитывает четыре тома - не так уж и мало. Да и даже после выхода на пенсию у него были продолжительные промежутки между написанием произведений. Возможно, работа в «Полымі» не столько мешала ему, сколько просто соответствовала его внутренней философии и темпоритму.
4. Показал жизнь в экстремальных условиях и стал рекордсменом по употреблению диалектизмов
Через произведения Пташникова сквозной линией прошла Вторая мировая. «Увогуле ж вайна ў [яго] творчасці "жыве" ўвесь час. "Жыве" практычна ва ўсіх творах. Але, калі сёння напісанае пра вайну суаднесці з усім тым, што створана пісьменнікам, то зусім выразна можна ўбачыць, што галоўная, вялікая тэма ўсёй творчасці пісьменніка - тэма вёскі. Вайна ў ягоных творах - гэта тое ж жыццё вёскі ў экстрэмальнай сітуацыі», - отмечал литературовед Серафим Андреюк.
Одним из таких произведений стала повесть «Тартак» (1967), рассказывавшая о судьбе деревни Дальва Логойского района, сожженной нацистами. Главными героями становятся семеро местных крестьян, которых немцы отправляют за 15−20 километров за зерном. Заметим, что «Тартак» был одним из первых обращений к этой теме. Документальная книга «Я з вогненнай вёскі» появилась уже в следующем десятилетии.
«Трагізм вайны <…> паказаны не праз колькасць забітых людзей, знішчаных вёсак, а праз жудасныя карціны душэўных пакут людзей, што воляю лёсу апынуліся паміж двух агнёў і адчуваюць надыход нечага немінучага, жахлівага, - писал Андреюк. - Эмацыянальна ўвесь твор насычаны прадчуваннем небяспекі, трывогай і страхам. Усе фарбы падпарадкаваныя стварэнню менавіта гэтай атмасферы. Трагедыю вайны, кроў і пакуты яе адчуваюць, здаецца, і зямля, і неба, і сонца, і месяц. Дым, агонь, людская кроў і людскія пакуты напоўнілі і зямлю, і неба - усё. Сонца ўвесь час у аблачынах, трывожна-чырвонае. Людзі вакол бачаць зарывы пажараў, адчуваюць смурод гарэлага, які заглушае нават жывыя, багатыя пахі лесу: ён "засеў" у чалавечай свядомасці, псіхіцы».
По мнению Андреюка, в «Тартаке» впервые в творчестве Пташникова «надзвычай натуральна зліліся голас аўтара і галасы герояў, а само апавяданне ў сваёй рытміцы, у эмацыянальным напаўненні арганічна адпавядае ўнутранаму стану чалавека і зместу тых падзей, якія паказваюцца».
Иван Пташников и в этом, и в других произведениях - романах «Мсціжы» (1970) и «Алімпіяда» (1984), повести «Найдорф» (1975), многочисленных рассказах - использовал много диалектных слов. Андрей Федоренко даже называет его «абсалютным рэкардсменам у беларускай літаратуры» по их употреблению.
«Калі б іх усе сабраць, атрымаўся б ладны томік. З гонарам расказваў, як яму даводзілася іх адстойваць: "[Рэдактар "Маладосці" Уладзімір] Дамашэвіч усё пагражаў: я вашы плешчаніцкія дыялектызмы і барысаўскія русізмы буду высякаць гэтым вашым "тапаром" (именно это слово вместо "сякеры" использовал Пташников. - Прим. ред.)!" Цікава, што, ужываючы мноства ўласных, часта незразумелых нават з кантэксту слоў (што такое ляжэйка, гавыла, глытаўка, дарожніца, дзярнак, додніца? што такое дугаць, гломзаць, ажаргаць, ацілягвацца, выцыўкаць і інш., і інш.?), сам Іван Мікалаевіч быў нецярпімы да дыялектызмаў чужых», - отмечал Федоренко. При этом, по словам последнего, Пташников говорил: «Толькі пасрэдны пісьменнік можа быць цалкам задаволены лексіконам тлумачальнага слоўніка».
«Сорак гадоў яго чытаю і кожны раз думаю: мова, мова і яшчэ раз мова! Пташнікаў - гэта мова. Гэта адно з найбольш пераканаўчых сведчанняў [яе] невычэрпных лексічных багаццяў і фразеалагічна-сінтаксічных магчымасцей», - писал поэт Нил Гилевич.
5. Стал последним классиком беларусской прозы советской эпохи
Употреблять слова «первый» и «последний» достаточно рискованно - всегда есть вероятность ошибиться и о ком-то забыть. Однако как раз героя этого текста вполне справедливо описывают как «апошняга класіка беларускай прозы, апошняга майстра слова з пакалення "сена на асфальце", якое жыло ў гарадскім пейзажы, але сніла свой салодка-атрутны сон пра вёску» (определение принадлежит Яну Максимюку).
Среди писателей своего поколения Иван Пташников действительно ушел последним - всего десять лет назад, в 2016-м. С середины нулевых новых произведений у него уже не появлялось: в 2005-м у него случился инсульт, после которого писатель не мог сам ходить - из дома его выводили только в больницу - и уже был не в состоянии писать. Однако не по этой причине его личность ассоциируется у нас только с советским временем.
Пташников писал и после распада СССР. Но он продолжал вести творческую работу по советской модели. Исследователь Денис Мартинович объяснял поведение отечественных литераторов до середины 1980-х через образ подводной лодки: «Пісьменнік мог некалькі гадоў пісаць раман, знаходзячыся па-за грамадскай увагай (фактычна, "пад вадой"). Потым "усплываў" - прыносіў твор у рэдакцыю, дапрацоўваў яго, чакаў выдання ў часопісе, а пасля асобнай кнігай… А потым зноў хаваўся "пад ваду", каб рэалізаваць чарговую творчую задуму».
В советское время, когда литературный рынок отсутствовал, как и свобода культурной жизни и обсуждений, такая модель себя оправдывала. Пташников стал лауреатом Государственной премии имени Якуба Коласа (1978) за повесть «Найдорф», в 1983-м получил звание заслуженного работника культуры Беларуси - все это было заслуженным и достаточным признанием, и никакой необходимости менять подходы к жизни не было.
В годы независимости автор продолжал писать, более того - его художественный уровень становился только выше. Именно в девяностых и особенно после 1995 года - когда он остался без жены (умерла от онкологии) и без работы (сократили) - у него, как отмечала дочь Татьяна Пташникова, «нараджаюцца самыя моцныя творы малых форм - аповесці і апавяданні».
«З гадамі ён пісаў усё лепш. "Львы", "Пагоня", "Арчыбал", "Францужанкі"… І самая апошняя, у 70 гадоў, шэдэўр аўтабіяграфічнай прозы - "Ненапісаная аповесць"», - перечислял этапные пташниковские произведения девяностых Андрей Федоренко.
Например, сюжет «Пагоні» (1999) разворачивался вокруг преследования волками лося.
«Недзе там, адстаўшы ад яго, засталіся ваўкі. <…>. Халодная вада апякла ледзяной гарачынёй і рот, і горла, і ўсё нутро, калола ў зубы і совала нечым вострым аж у галаву пад цяжкія рогі - ніяк сёлета іх не скіне, - і ён чуў, што ад вады слабее, раптоўна, у якую долю часу. Выматаны за дзень - зрушылі яго тры ўзвярэжаныя ад голаду ваўкі ў маладым сосніку пад Ямскім усходам сонца, дзе ён ціха гломзаў мерзлыя калючыя і крохкія сасновыя вяршкі з пупышкамі, якія востра пахлі смалой і вясною, і, не даўшы нават спыніцца на крок, каб перавесці дух, гналі і гналі, насядаючы, па Ямскім лесе. Ён круціў іх па балоце і старасвецкім ельніку, выбег, каб адарвацца аж на поле да вёскі, пад Леснікі, але і яны - трое - выбеглі за ім…»
Фрагмент рассказа «Пагоня»
Однако это была не просто талантливо написанная история об охоте хищников и борьбе разных видов за существование. «Эмацыянальным ладам, глыбінным ідэйным зместам, трагічным гучаннем твор гэты ўсё тое, што раней пісьменнік сказаў пра рэпрэсіі, пакуты і выпрабаванні ў часы культу асобы, узнімае на вышэйшую ступень абагульнення, уводзіць у сучаснасць, праецыруе на будучыню. Гісторыя пра ваўчыную пагоню за ласём і пра тое, чым усё завяршылася, набывае ў апавяданні апакаліптычнае гучанне», - отмечал Серафим Андреюк.
Однако времена изменились, и просто хорошо писать было уже мало, чтобы твои произведения заметили. «Такіх рэчаў ужо не было каму чытаць, а калі і былі такія, іх словы ўжо нічога не значылі», - горько констатировал Андрей Федоренко. Литераторам теперь нужно было проявлять общественную активность, продвигать себя, «продавать» свои произведения, чего автор «Тартака» и «Лонвы» не умел. Он писал шедевры, но они оказались неоцененными и неизвестными почти никому, кроме узкого круга знатоков.
Таким образом, Иван Пташников был последним беларусским классиком ХХ века, который держался советской модели творческой жизни и именно поэтому сам остался писателем советской эпохи, хоть по времени и вышел за ее пределы.
Символично, что он так и не получил звание народного писателя, которое могло бы стать последним проявлением признания в духе той старой модели. В начале нулевых на него уже готовили документы для награждения, однако помешал «нейкі ўплывовы чалавек ва ўладным атачэнні». Пожалуй, речь об экс-милиционере и стороннике Лукашенко Николае Чергинце, который в 2005-м возглавил новосозданный провластный Союз писателей Беларуси. Чергинец был автором множества детективов, и Пташников когда-то сказал, что отношения к литературе они не имеют, - возможно, за это тот ему и отомстил.
Кстати, сам Чергинец титул «народного писателя» получил в 2022 году, но это была пустая победа: звание уже превратилось в рудимент, да и читать произведения бывшего силовика никто не будет. А вот произведения Ивана Пташникова есть и будут золотым фондом беларусской литературы.